15 янв. 2014 г.

Моя доля. Моє натхнення.

Наче скаженілий вітер в зимку зриває капелюха з моєї голови та мільйоном гострих голок встромлюється в шкіру. Моє волосся перетворюється на купу залізних дротів, встромлених в череп. Висовую закоченілі руки з кишеней і одеревенілими пальцями намагаюся схопити на плечах капелюх, який дає надію протриматись ще хоч трохи. Посміхаюсь висушеними губами та рушаю далі під натиском пронизливого вітру. Сніг заліплює очі. На віях та бороді наче побудувалися гордовиті та шанобливі замки з сніжинок. Повертаючи за ріг вулиці, вторгаюся в простір засипаний снігом. Мушу з битвою прокладати собі шлях через замети, залишаючи за собою глибокі, округлі дірки в мальовничих хвилястих дюнах насипаного з небес снігу. Через сотню метрів войовничого танцю по снігових кучугурах не витримують легені, вимагаючи більше кисню. Ще декілька кроків і зігнутий темний силует на білому снігові, освітленому яскравим сяйвом з місяця, зупиняється. - В чому сенс продовжувати, якщо не бачиш мети… - пронеслося в моєму відталому від тепла капелюха мозку, - звідки знаєш дорогу, якщо не знаєш куди йдеш? Спробував посміхнутися сам собі, але посинілі губи ледве змогли відобразити відразу та невдоволення. Здається, що через секунду я вже ніколи не зможу відірватися з місця. Збираю всю силу волі в ногах і роблю нерішучий крок, придавлюючи мільйони маленьких сніжних красунь під підошвою шкіряних черевиків. Вибір не великий: або я, або вони. Сьогодні жертва вже призначена та їхнє місце загибелі позначається в заметі овальними дірками. Крок за кроком, дірка за діркою, битва за битвою, подих за подихом просуваюсь вулицями невідомого міста. Моя доля. - То що далі? - задає запитання втомлене від прискореного темпу роботи та втоми серце, - куди ти йдеш і якщо дійдеш, що будеш робити? Без жалю придушую повстання власного серця артилерією сталевого мозку. В цей же час шлунок стискається відразою і до моєї глотки підступає грудка жовчі. Піднімаю ногу, переношу важіль на стопу іншої, продавлюю вільною ногою сніг до відчуття твердості, потроху переношу важіль на цю ногу, піднімаю іншу звільнену від снігових обіймів… Крок за кроком… Вперед, аби не стояти і не вмерти від власних думок. - Навіщо йти, як не знаєш куди? - знову повторює невгамовне серце. В цей раз я довозяю йому продовжувати. І в цю саму секунуду всі мої нутроші об’єднуються для загального безмовного страйку. Підтримуючи серце, вони висловлюють свій протест проти мене, в підтримку ще тверезому серцю. Згорблена постать знову зупинилась посеред заметеної вулиці. Проходить декілька секунд і, як у фільмах, тіло уповільнено падає на праву сторону. Лезові кінцівки малих сніжинок впиваються в шкіру обличчя. Наче закований залізним ланцюгом, не в змозі й поворушити пальцем, намагаюсь зібрати кращі думки і шматки слів, щоб зібрати фрази для заспокоєння тіла. Моє натхнення. - Ми мусимо продовжувати рухатись, не зважаючи на безглуздісь більшості подій та бажань. Цей світ наче пристосований супер хижак чекає, поки ми зупинимось без сили, щоб зробити останній рішучий стрибок, висовуючи свої нігті-вбивці. Поки ми йдемо - кров рухається по наших клітинах. Нужбо, тіло, якщо тобі не хочеться вмирати… зроби це. І не важливо куди… Очами я помічаю, як вітер змовився з небом і вони почали засипати моє тіло. Від мого теплого подиху сніг навколо рота покрився краплями крижаної води, виблискуючи місячним світлом. Пов’язаний власним тілом, кинутий посеред вулиці в невідомоу місті, вночі, наполовину заметений снігом, промерзлий, загубивший свій шлях, навіть не знайшовши його, безсилий відновити контроль над власним тілом, я згадав щось, що ніколи точно не знав, але мав відчуття. Це “щось” здалось мені дуже потрібним саме зараз. Це “щось” торкалося тієї сфери мене, яку я намагався завжди обминати на своєму шляху. Моя подорож була добре спланованою, щоб те, що зараз навідало мене, ніколи не з’явялося на горизонті. Але зараз, саме в цей час, я опинився в середині цього “щось”. Без надії та сподівння на краще, знаючи, що допомоги мені чекати не від кого. Розуміючи, що лежати мені вже залишилось не довго, я безглузду кинувся в обійми того, що повністтю поглинуло мене… Моя доля казала, що я не можу. Вона ще й досі намагається виставляти крихкі роги свого минулого в напрямку мого м’якого та зворушливого майбутнього. Моє натхення зараз все менше розділяє мене, але плаче. Воно надає мені крила, але гранітом притискає до асфальту, втискуючи в мій мозок розуміння вічності та бездоганності. Моя совість прокидаєтся разом зі мною кожного ранку і тащить якорем на дно океану смутку та розчарування. Втягуючи в безодню, вона спрямовує мої очі до небес, звідки, співчуваючи та з любов’ю на мене дивиться “щось”, яке відкрилося мені з власного бажання.

16 нояб. 2012 г.

Выдумка или правда?


     Я боюсь слова «талант». Возможно, я боюсь признания в самом себе, что я что-то могу? Или все же я ничего не могу, а только выдумываю, строю какие-то понятные мне одному ассоциации, а потом расстраиваюсь, когда результат мне самому и не нравится? Если я ничего не могу, тогда почему мне так жаль того, что я теряю? Почему, рукописи не горят, но так легко удаляются с винчестера? Почему они где-то в далеких закоулках моего сердца еще остались, но я никогда не смогу прочувствовать каждое слово, которое было мной написано, еще раз? Почему я отчетливо помню образ, созданный забытыми словами, чувствую запах местности, в которую погрузило меня тогда воображение, все еще слышу трубный звук в пустыне и осталось ощущение песка на зубах, но не могу возобновить внутри головы фразу, которой закончил последнее предложение? Что это? Выдумка моего сонного разума или правда жизни?

     Я ощущаю приближение зимы. Совсем скоро озера и реки покроются сначала тонкой коркой льда, через который видно будет еще манящую темноту глубины, а потом он сможет выдерживать рыбаков, но я уже не смогу видеть глубину из-за покрывшего лед снега. И вот я…с ощущением словленной подобным рыбаком рыбы. Лежу на снегу возле проруби и делаю жадные вдохи воздуха, который обжигает мои внутренности, но все же дает возможность еще немного прожить, когда моя правая сторона тела уже начала примерзать. Вот я, с чувством словленной рыбы, бычка или еще какой, не знаю, но все же рыбы. С четким осознанием, что я своим правым боком лежу на снегу, который лежит на льду, который в свою очередь натянулся широким навесом над толщей воды. А в сути все это вода, которая так крайне нужна мне для жизни, но этот снег или лед никак мне не поможет. Вот я, с желанием с горящими от кислорода внутренностями и примерзающим правым боком, понимаю:  бьюсь я, как рыба об лед  говоря, что рукописи не горят, но начисто удаляются с памяти винчестера.

8 янв. 2012 г.

Ода Алкионею



Тот автор, который свое будущее произведение начинает с некоторого рода вступления у меня заслуживает доверия. Но тот автор, такой как я, которому пришло в голову, не написав еще ни строки из того, что уже задуманное, смеет извиняться за них - этому автору я могу только желать успеха, ведь его роман, сборник сочинений или иллюстрированная книга сказок останутся стоять на полке и ждать другого, менее придирчивого читателя. Вот и я, за неимением других слов, пополняю ряды стоящих на полках произведений. Возможно, мои последующие слова никогда не увидят свет и лишь пыль и сквозняк будут накапливаться на них в моём стареньком компьютере.
Я извиняюсь перед моим читателем за рассмотренную мною политическую систему и скрытую подачу однополой любви. Я не посвящаю этим темам много и не погружаю их в центр своих слов, я только постараюсь сплести их со всем сюжетом, чтоб без этой неприятной многим реальности жизни, сам текст воспринимался неполным и незаконченным.


После тех месяцев я не могу спать, есть, работать, писать и все, что ассоциируется у человека с обычной жизнью. Каждый глоток воды погружает меня в глубочайшие раздумья, которые прерывает сильный рвотный рефлекс. С едой было на порядок хуже, что вскоре привело к одиночеству. Работу пришлось оставить после того, как я потерял больше 15 килограммов и стал похож на сбежавшего из сибирского лагеря каторжника. Мой дом стал для меня темницей, где я мог прятаться от всех, кто старался окружать меня своей заботой.
История той зимы навсегда врезалась в мою память и каждый сон начинается снежной бурей 24 ноября, когда, выходя из театра после Макбет Шекспира, он спросил у меня зажигалку. Он был без шапки и ветер так причудливо взъерошил его волосы, что снег, не теряя ни секунды надежды, набился под поднятые локоны. Я засмеялся и заместь того, чтоб дать ему зажигалку, предложил погреться за чашкой чая с имбирем и лимоном в кафе через улицу.
Его зовут Джон и он студент. Он любит крепкий чёрный кофе, а не чай с имбирем, и никогда не пробовал что-то крепче пива. Его родители живут в каком-то маленьком городке вглуби континента, выращивают картофель и кукурузу, изо дня в день уставшими глазами следят как портится страна, которая дала им такую прекрастную молодость и детей.
-Старость всегда приходит тогда, когда кажется, что только начинаешь чувствовать вкус жизни, - уронил Джон, сидя напротив меня за крошечным столиком с красно-белой скатертью.
За окном невообразимые снежные порывы окружали каждого, кто смел выйти на улицу. За его спиной, как это было по расписанию каждое воскресенье, проходило собрание неких старых леди, потерявших мужей, а дети которых живут настолько далеко и являются такими занятыми, что даже время для телефонного разговора их матерям приходится уточнять заранее. С этими леди мне уже приходилось иметь дело и я ни капли не пожалел, что выслушал историю каждой, к тому же, они угощали восхитительным домашним печеньем, подобие которого в жизни не сыщещь нигде, кроме кухни такой же старушки. Кэйт Инсбрук заметила меня, засмеялась и быстро по-старчески помахала рукой мне из-за спины Джона. Я улыбнулся и вернулся к новому знакомому.
-Так чем ты занимаешься кроме просиживания штанов на ученической лавке?
-Мне трудно разобраться что мне нравится больше и чему я готов посвятить больше времени, чем символично вспоминать о том, что я умею и что у меня хорошо получается.
-Ты всегда уходишь от ответов подобным образом? Если да...
-Нет, просто мне ничем серьезно не приходилось заниматься. - перебил меня Джон.
Должен признаться с самого начала этот парень порождал во мне определенную степень таинственности, которая интересовала меня.
Я заказал еще одну чашку кофе для Джона и вернулся за стол.
-Как на счет политики? В этом ты возможно заинтересован или какой смысл все это?
Он неловко улыбнулся и почесал лоб. Отвернувшись к окну, он несколько минут сидел молча и смотрел в пустоту. Мне уже стало неловко, что я затронул эту тему и хотел было начать извиняться, но ответ последовал сам собой.
-Раздумия об этом мире - это единственное чем я живу и чему готов посвящать всего себя... Этот мир настолько зациклен на самом себе, что сводит меня с ума. - выпалил он, смотря прямо мне в глаза бешенным взглядом.
-Порою, из-за недоверия к своим идеям у меня самого опускаются руки, - начал я, -но тебе не стоит отчаиваться. Я мало знаю и практически на все имею свой нездоровый взгляд, которые ты сочтешь слишком эйфоричными.
-Я совершенно не об этом. Я говорю, что в каждой новой концепции, какой бы человеколюбивой он не была, заключаются жестокие структуры и ограничения. И тот мир, который являлся бы идеальным для меня, может быть хуже тирании для сотен других.-резко сказал он.
-Джон, но ведь каждая новая идея выводит нас на новый уровень восприятия и сознания. - спокойно добавил я, чтоб приглушить разгоравшийся пожар между нами.
-Я хочу стучать в каждую дверь этого миллионного города, чтоб все почувствовали ту боль, когда мы уничтожаем себя и все, что есть вокруг. Я хочу каждому сделать подарок в виде изменений и свободы, абсолютной безганичной свободы. Хочу каждому сказать, что мир любит их и все изменения вокруг только для них.
Разговор подобного рода мне всегда казался немного нездоровым и не имеющим смысла. Подобные слова я могу лишь читать с листа бумаги под музыку оркестра, для развлечения и упражнения мозга. Но тут было что-то еще.
-Спроси у себя, почему мы настолько несправедливы, что сидя здесь в тепле и не боясь за свою жизнь, мы позволяем в эту же секунду мучаться от жажды и голода, миллионам других людей?-неожиданно унылым тоном проговорил Джон.
-Это издержки построенной нами системы, когда для благополучия одних, другие оказываются выброшенными за борт работниками и нищими.
-О, мой дорогой друг, мне тоже нравилось бы сидеть здесь и говорить о неспаведливости системы, но что если бы ты был там? Прямо сейчас, ты - нищий в Руанде или Либерии. Прямо сейчас за твоей спиной лачуга, где ты покинул умирающую жену и дочь, потому, что у тебя нет ни копейки, чтоб их прокормить. У тебя только один выход - идти к морю в надежде найти более оплачиваемую работу и начать новую жизнь с вечными кошмарами о том, что ты не сделал. Как бы ты жил после и что бы ты думал о системе, которая даже не знает кто ты и чем ты занят до тех пор, пока ты не станешь террористом напичканным бомбами и не входишь в поезд метро где-то в Лондоне или Вашингтоне. Что бы ты сказал сейчас?
Я сидел и смотрел в его блестящие карие глаза. Вдруг, мне показалось, что я знаю этого человека целую жизнь, но никак не мог вспомнить почему я забыл его. В моей голове носился целый рой мыслей о системе, о снежной метели на улице и о нем. Но никакой нити связывающе все это в звено я не мог найти. Мне казалось это волшебством и бредовой затеей одновременно. Но почему-то, я чувствовал себя спокойно и решил продолжить разговор:
-Я не знаю, Джон. Это слишком далеко от реальности, чтоб я мог чувствовать. Пойми меня правильно, мне искренне жалко, что история привела нас к таким несправедливым будням, но танец человечества еще в самом разгаре и кто знает, кому выпадет судьба делать последний пируэт. Возможно и тебе.
-Тебе стоит найти вдохновение двигаться дальше, друг, - сказал он не в тему. Мне показалось удивительным, что с самого начала он стал называть меня другом. -отпустив все устаревшее и тянущее ко дну. Тебе стоит чаще смотреть на звездное небо, чтоб видеть его часть в каждом человеке. Тебе стоит постараться получать удовольствие от каждой минуты, а не думать о болезненном блеске в моих глазах. Тебе нужно научиться доверять себе, как основе жини, а не физической части. Каждому предстоит научиться настоящей любви, чтоб двигаться вперед. Чтоб наше сознание не закостенело опять и не превратило наш мир в систему с требованиями, где каждый из нас, потеряв работу, становиться неимущим и теряет поддержку. Нам стоит учиться жить в мире, где сильные помогают слабым подняться, а не добивают и делают рабами. Нам стоит ...
В помещении резко пропал свет. Джон замолчал. Посетители кафе, в основном женщины, вскрикнули. Я усмехнулся и сказал Джону, что сейчас наш мир действительно погрузился во тьму. Света не было видно нигде, даже за окном, казалось, сплощная стена из снега.
-Это из-за метели, где-то повредилась линия эл.... -Джон прервал меня прикосновением к моей руке нас столе. Я начал всматриваться в темноту, где должен был находиться он, но не различил даже силуэт. - линия электро перед... -продолжил я, но он поцеловал меня, переклонившись скорее всего через стол. Что-то незнакомое передалось ко мне, через его прикосновение. Я почувствовал его безгарничную силу. Мне показалось, что это был совсем не человек, а некоторое существо, способное осознать весь мир и каждого. Будто он мог руководить всем этим танцем и мной. Будто мы - это его танчующие куклы...
Я сидел молча, потирая руку, к которой прикоснулся Джон. Обдумывать было нечего и я был готов идти с ним туда, где он почувствует заботу и сопереживание. Я был готов следовать за ним бесконечно, пока моя старость не остановит меня у берега, где я буду жить со своими кошмарами.
Когда неожиданно включили свет, Джона уже не было. Меня окружила пустота и я остался сидеть неподвижно. Кафе опять наполнилось приятными запахами еды и горячих напитков, посетители вернулись к разговорам.


Прошло не больше двух месяцев, каждый день из которых я думал о том, что случилось в тот вечер. Я не смог догадаться почему я встретил его и зачем он говорил со мной. Я понял, что он так боялся себя и своих мыслей, что предпочитал скрываться. Его трезвая оценка тяготила его сердце, а его непонятная для меня сила, двигала его вперед. Он был необычным человеком и самым неразгаданным для меня. Порою, я просиживал вечер и желал встретиться с ним еще раз, чтоб сказать ему, что я готов любить иначе этот мир, каждый день изменять этот мир для него. Мне хотелось, чтоб он знал, что я начал чувствовать свободу, как свобода моря.

Когда мне предложили сьездить на конференцию Цюрих я согласился, чтоб развеяться от окружающей меня тайны и загадок. Там, при выходе из конференц зала, я увидел его, Джона, улыбающегося мне на встречу. Я сделал шаг к нему и почувствовал резкую боль в затылке. Я поднял голову к нему. Он стоял, сложа на груди руки и улыбался. Его глубокие глаза блестели так же как в тот вчер, когда он рассказывал мне о мире. Сделав еще один шаг у меня потемнело в глазах. Нестерпимая боль раскинулась по всей голове, что-то липкое измазало губы. Я поднял руку и провел по губам, присмотревшись к пальцам я понял, что это кровь. Сделав еще один шаг я упал на пол. Последнее что я помню - это улыбка Джона, наклонившегося, чтоб поцеловать меня в последний раз...



Мне трудно продолжать рассказывать историю тех дней, ведь пишу её не я, а медецинская сестра Мэрил у моей койки в отделении интенсивной терапии. Теперь у меня нет рвоты, после принятой порции еды потому, что кормят меня через вставленную в рот трубку. Дышать мне стало легче, ведь возле меня всегда стоит аппарат, который ритмично качает воздух в лёгкие. Со времени моей первой стречи с Джоном прошло более полугода, но я так и не понял кем был мой друг, который подарил мне столько света, сколько не смогла вместить моя голова, и столько тьмы, что я не смогу из неё выбраться. После меня останеться немного, ведь я стал почти таким же человеком, выкинутым за рамки системной машины. Но переданные мною слова, произведут впечатление на тех, кто возьмет в руки бумагу, где в начале сочинения, автор извиняется.

Эпилог.
Идите вперед, дорогие друзья. Пусть ваще существо выводит вас из жестоких рамок и ограничений чужеродной системы. Идите каждый своей дорогой, которую вам подскажет ваше вдохновение - ведь оно - это частичка звездного неба. Пусть ваши дни не будут наполненны печалью и сожалением, не жалейте себя и не наслаждайтесь болью. Пусть реальность не теряется за нашими книгами и учниями. Идите, и нравственность и красота выведут вас на вершину.



Нет ничего хуже равнодушия.


Эссе свободного стиля.


  Гарсия жила в маленьком городке возле озера недалеко от Сантьяго. Все в округе занимались рыболовством, и она никогда не могла вообразить, что люди могут делать что-то другое. Сколько она себя помнила, каждую ночь ей и ее матери Элизабет, приходилось просыпаться из-за брани отца, который, собираясь рыбачить, проклинал весь мир, а в особенности свою жену и дочь, за то, что они испортили его и без того трудную жизнь.
  Он встретил Элизабет на стройке около десяти лет назад. Белокурая европейская девушка в этих краях не могла не привлечь внимание, а ее статус дочери знаменитого и богатого плантатора помог в неё влюбиться. Её отец быть против этого союза, ведь она теряла всё: образование, лучший мир, деньги и уважение в обществе. Но этот темноволосый мужчина с огненными глазами смог полностью изменить её жизнь, и она была согласна на всё.
  Через год родилась Гарсия, и они переехали к озеру, где ловля рыбы приносила какие-то деньги.
  «Да и для ребенка озеро лучше пустыни» утверждала Элизабет. Денег едва хватало на жизнь в старой лачуге, и о школе для девочки можно было забыть. Гарсия не заботилась об этом и коротала свои дни с местной детворой. Основным развлечением было бегать по берегу озера и отпугивать перелетных птиц.
  Однажды Элизабет стала чувствовать себя хуже с каждым днём, и на последние песо вызвали врача из города. Он долго осматривал ее и заключил, что с таким заражением крови нужна госпитализация, а в таких условиях он помочь не сможет.
  Каждый день стал мукой. Солнце будто специально палило все сильнее, и дырявая крыша лачуги создавала только еда заметную тень, но не долгожданную прохладу. Со временем отец стал пить. Всегда имея при себе флягу рома, он стал смотреть на мир мутными глазами и едва следить, чем занята его дочь и что происходит с его любимой женой. Гарсия не понимала, почему мама больше не поёт, когда варит стряпню из бобов, ведь в этот день они закончились. Элизабет знала, что сегодня Хуан, её муж и отец её дочери, должен получить зарплату, после чего он обычно ходит в город и покупает бобы на рынке на всю следующую неделю.
  Хуан шел по дороге в город. Солнце безжалостно палило ему в голову, он сплюнул на черную полопавшуюся землю и добавил проклятие в сторону проходящей телеги.
  -Давай к нам, Хуан! – крикнул знакомый рыбак, - будь мужиком!
  Он задумался и свернул в старый набережной кабак. Купив пару фляг рома, на бобы не осталось и монеты. В ушах зазвенел крик жены. Ему было противно думать, что, вернувшись домой без еды, придётся выслушивать брань жены и объяснять дочери, почему сегодня она ничего не будет есть. Хуан раскупорил флягу и сделал пару глотков на пороге кабака.
  -Да пошло оно всё к черту! – гаркнул он, захлопнув деревянную дверь.
  Он давно обдумывал переезд к морю. Там он сможет найти лучшую работу или ловить больше рыбы, сможет начать новую жизнь. Он вышел из города и пошел дороге в пустыню.
  Старая клетчатая рубаха с оторванным левым рукавом, закаченные грязные штаны пропитанные запахом рыбы, ботинки с еле держащейся подошвой, на левом башмаке нет каблука, и соломенная шляпа с побитыми боками – вот, что видели в нём другие. Он достал из внутреннего кармана оставшуюся флягу и допил содержимое одним махом. Посмотрел в небо и пошел дальше поворота, который вел к его дому…
  На третий день Элизабет поняла, что её муж не вернётся, но не хотела признавать, что он их просил. Она думала, что рыбаки ошибаются или так успокаивают, но ей было легче думать, то он утонул, но не покинул ее одну с дочерью.
  Скоро Элизабет не стала вставать с постели. В бреду, она произносила непонятные слова и звала своего отца. Она то сгорала от лихорадки, то изнывала от холода. Ночные крики поднимали всю округу, но никто не хотел помогать ей – кинута мужем, «белоснежка», не выдержала условий здешних земель – лучше умри.
  Элизабет лежала покинутая на скамье и смотрела на пол, на кучу грязных тряпок, где, скрутившись, спала её дочь. Ее тельце начало опухать от голода, глаза впали и дыхание, казалось, совсем нет, но слегка поднимавшаяся грудь выдавала еще треплющуюся жизнь.
  Гарсия проснулась от какого-то стука. Не поднимая головы, она осмотрела грязную комнату. Рой мух завис над лавкой где, лежала её мать. Она постаралась подняться. Её исхудавшие ноги еле держали её, но поддерживаясь руками о стены, она вышла на улицу. Заходящее солнце озарило её последними лучами тепла. Она улыбнулась навстречу прохладному ветру с озера и пошла туда, где полстолетия назад был построен большой белый дом. Дом отца ее матери.



  Эпилог.
  Я, как неспособный автор этого сочинения, смею сделать некоторое послесловие. Мне четко ясно, что эти строки похожи на отрывок из другого произведения, что и было задумано мною. Начиная писать, мне, прежде всего, хотелось создать у читателя чувство услышанной и пересказанной истории, а не отредактированного текста драматического эссе. Касаясь темы, хотелось бы объяснить, что, затрагивая тему равнодушия, я не смог подобрать более успешного открытия ее, кроме как вызвать противоположное. Хочется верить, что это маленькое сочинения не сможет оставить абсолютно равнодушным моего единственного и искреннего читателя.

26 дек. 2011 г.

Ты как муза горести и сожаления.

Здравствуй, грусть. Я так давно тебя не видел. Проходи, присаживайся, может кофе? Или ноги в горячую воду, холодно же на улице. Может чай с мёдом и под одеяло? Не грусти, грусть, ты же моя память из детства. Ты поддерживаешь купол цирка, а я сжался и молю Бога, чтоб гимнастка не сорвалась. Грусть, ты так приятна мне, как и смертельна.
Сейчас я, наверное, болен и в бреду. Какой-то парализующий мерзко холодный страх. Грусть, ты же растешь, но никогда не советуешься со мной.
Какие вести принесла в этот раз? Ты заставляешь меня шаркать ногами по асфальту, а сама все молчишь. Ты меняешь все к чему доходит твоё дыхание. Тебе пишут оды и посвящают стихи, а ты молчишь...
Я разобью эти чертовы зеркала, чтоб ты не смотрела в них. Не жалей меня, никогда не оставляй меня в покое, переезжай ко мне и не давай мне жить. Начни действовать, прошу тебя, грусть. Только оставь её. Не делай мученицей душу, заслуживающую более, чем слезы над хризантемой после работы. Дай ей вдохнуть и насладиться жизнью. Дай улыбнуться лишь на миг, чтоб снова окунуться в мир сожалений, горести и мук. Молю тебя, подружка, отступи, ослабь тиски на сердце ей не выносимо.
Лучше ко мне. Я приласкаю. Меня мордой об стол. Ранения жизни по горлу и слезный яд.
Я выдавливаю из себя слова, чтобы говорить с тобой, а ты молчишь! Ты делаешь мне больно, грусть.


Наступила зима... лишь бы дожить до утра.

18 дек. 2011 г.

Я просто тонущий кусок бумаги, пропитанный до боли маслом.

Моя боль, как кусок раскаленной стали, не дает дышать и сжимает между лопаток.
Если бы я мог бежать, меня бы пришлось искать в мексиканской пустынной пыли.
Все улыбки говорят как вы мне наосточертели, твердящие, несущие вздор,
Создающие из гвоздей ржавые занозы в моём теле.

Я был весел и недостаточно умён, чтобы заметить,
Где подменили густым навозом царский двор где меня заточили.
Не лишена судьба беды и горесть вкус подпортит резко,
Разрушит каменный затор без мыслей и бумажных писем.

Я не смотрю в себя в упор - боюсь не выдержу я взгляда.
Гордыня снизошла, а бедность морем сожрана и кости чайки растаскали.
Смертельной мордой псины прокушен мир, а я
Смотрю сковзь пальцы, рощу щетину.

Я не узнал секретный код, чтобы открыть твои желанья,
И не изведан мною грот откуда сочится страданье.
Не понесёт вперед "пежо"
А лишь две стопы мирозданья.

29 окт. 2011 г.

А если ты бесконечно ограничен...

Ты словно давно забытый сон.
Я был знаком с тобой до того, как услышал твой шепот. Ты уже говорил мне эти слова, а я уже ощущал твое приближение. С тех пора моя жизнь стала неписанной прозой. Моя память стала для меня источником наслаждения, моей сокровищницей, самой большой радостью и глубочайшим разочарованием. Мои слова в стихах стали дрожать под силой приближающейся грозы, а речь стала достойной других.
- Чем больше слов, тем больше проблем, - понял однажды я и стал заводить еще толще тетради. Постепенно моя гордыня заполнила мою пустоту и моя повесть стала подходить моим ответам. Это очень неприятная вещь, когда ты никому не можешь объяснить, однако я точно знаю, что моя душа со всей силы столкнулась с Богом.
Я все спешил. Плотнее заматывал шарф и вылетал на дорогу под машины. А многое откладывал в долгий ящик. Ко мне стали подходить те, кто нужны, а те кто не нужны, тоже подходят. Мне не удалось запомнить все в мельчайших деталях, но я помню тягчайший стук твоего сердца и это был ты. Я уверен в том, что ты вспоминаешь обо мне, ведь я помню тебя.
Каждым весенним утром, с каждой остывшей чашкой чая, и последней каплей дождя на моих очках - я помню тебя. Помню, как бежал к тебе снежной зимою, чтоб согреть тебя, чтоб по твоих щекам не текли слезы.
Но я помню. Ты никуда не исчез, не уехал, не растворился как кусок сахара во все том же остывшем чае. Ты остался. Ты всегда будешь со мной, не смотря на качество той прозы, которая льется из меня для тебя.
Я помню тебя. Ты ушел раньше.
Я просил простить меня за страх. Он сковывал мои живительные мысли. Холод, жуткий холод сдавливал мою прозу.
Это случилось так давно, что я врядли уже найду правильное место в темном лесу нашего многолетнего молчания. Невидимые ножницы обрезали слишком много, чтоб слова блистали серебром в сумерчное время.
Я могу отказаться от всех привычек. Мне удастся убедить всех в искренности. Я хочу, чтоб ты гордился мной, но я не делаю это для тебя. Ты - моя жизнь. И мне горько знать то, чего ты мне никогда не кажешь, ведь только сейчас я готов слушать тебя часами в ряд. Я готов строить из твоих слов тысячи замков и укреплять их, чтоб жить в них, прятаться в глубинных комнатах, лишь бы не видеть обжигающего глаза света.
Я жду непонятного. И мое непонятное - это ты.

18 сент. 2011 г.

Я так скучаю


Это все музыка моей души. Словно принцесса в великолепном простом платье танцует в лучах солнца под музыку моей печали.
Всё это уже когда-то было. Прошлой зимой я видел твою улыбку в шуме метрополитена, когда на моём сапоге разошлась молния и пришлось перевязать его скотчем. Я помню твоё уставшее любящее лицо, тёмные грустные глаза и всегда весёлый голос. Это всё было, налаживалось одно на одно и выстраивалось в цепочки. Ты всегда обнимал меня и целовал в левую щеку, после чего она чесалась от жесткой щетины. А зимой ты ходил с незастегнутой курткой в футболке и с гордостью говорил, что грудь моряка не мёрзнет.
Твоя решительная походка, быстрый шаг и смех( ты всегда смеялся, когда не было того, чего ты не смог принять ), я всегда буду выискивать их в толпе.
Я читал тебе книги, когда ты лежал и смотрел в окно. Мне так хотелось, чтоб я тогда мог читать тебе вслух, а ты понимать меня и чувствовать мою любовь. Я не смог дарить тебе себя, когда ты так нуждался в моём внимании.
Твои слезы и молчание от осознания как броненосная техника защищали нас даже в последние минуты. Моя жизнь кажется такой скучной без твоего храпа и даже звон вечности не сможет вытеснить его из моей памяти. Твоя жизнь наполняла чашу полнее любого елея.
Каждую лето ты встречал как начало нового века, с новыми надеждами и мечтами.
Я так много не знаю о тебе до сих пор. Ты хотел рассказать мне свою боль и научить мудрости, но весна разлучила нас.
Я так благодарен судьбе, что она подарила мне тот год жизни с тобой, когда, казалось, мы стали ближе.
Моё горло не способно выдавить слова достойные твоей хвалы в вечности.
Теперь никто не сотрет слез. Лишь бы не прятаться в хижине.

17 авг. 2011 г.

Умру под твоим запахом.

Пусть твои воззрения останутся с тобой. Я никогда не попрошу рассказать мне что-либо из того, что тебе пришлось увидеть. Ты будешь другим для меня. Ты не узнаешь во мне того, кого оставлял. Твои глаза будут смотреть на меня совершенно иначе, а я больше никогда не скажу тех слов, которые успокаивали тебя. Это время стерло мои чувства и испытало мое сознание. Моя гордость настойчиво отрезвляла меня от неудержимых фантазий. А мои монстры сквозь пустоту поселялись в твоих снах. Я буду просить вечность, чтобы она дала мне тебя, вернула. Лишь бы ты слышал меня и отворачивался лишь тогда, когда ты уходишь, чтоб вечером вернуться. 

15 июл. 2011 г.

захлебнемся мы своей нежностью


поверьте в вашу мечту опять. споткнитесь на песке пляжа ваших мечтаний неискренности. разлетитесь на осколки вашей радости и научитесь жить свободно в том сне, который вы изменили ради своего силуэта в тени забывчивости.
пусть это будут ваши лучшие дни, проведенные в сети. часы сплетают вашу реальность в мерцании монитора. опубликованные сообщения подчеркивают популярность и ликование сердца вдыхает новые силы.
радостный вдох возле курящего. хриплый голос, на остановке в шесть утра. не будем об этом. это все система. ценить другие ноты и настраивать неуловимые нити вашего сознания.
как жаль. ох, как же мне жаль. ваша забывчивость и моя трезвость. вы так молоды, вы так свежи, а мне и мира мало. ваша улыбка и белые зубы, вы полны надежд, стремление в ваших глазах. от вас пахнет страстью к жизни. мне так вас жаль.
не хочу уроков. не хочу жалости. не хочу оставаться там, где есть вы. мне нечего про вас сказать. вы... вы... не забудете меня. я обещаю. ваша искренность не законченна, мне есть еще что писать, хотя уже известен конец моей истории.
я хочу замечать это. я научился стирать из памяти и не разговаривать. но ваши слова в эти мгновения убивают ожиданием. вы так далеки. какая же мне беда, дети мои. волна за волной, не надейтесь - звучание моей скуки запишу на встречном ветре. вы будете видеть боль. шаги навстречу станут черновиком на ваших запястьях, пропитанных вашей жизнью.
одно лишь мечтание заставит верить. бог с вами. ой, беда...
беда мне от вас.
но я впитываю вас.
ни коммерция, ни дизайн, ни ваши сопли.
мне жаль.